Крым: Дневник идеалиста

День 2: Приключения начинаются

 

2-0

Будильник. Я открываю глаза. За бортом моего черноморского «Мэйфлауэра» светает. Рядом с палаткой никого нет. Только, похоже, в нескольких метрах змеиная нора в земле.. Позавтракаю позже, собираюсь неспешно и покидаю этот оживший левитановкий пейзаж. «Над вечным покоем», ты останешься в моей памяти, благодарю тебя. С первого же дня в Крыме слова благодарности часто звучали во мне, чаще были произносимы про себя, иногда вслух, потому что сдерживать их не было никакого смысла, они и так редкие гости людских жизней.

Всего несколько десятков минут и я уже достиг Солнечногорского, посёлка в котором бабушки заговаривают с тобой, предлагая недорогое жильё, и по утру изнутри поселения к морю стекаются люди, любители позагорать и понежиться в лучах мягкого восходящего солнца. 

2-1-0

Я решил куда идти: рекомендованный водопад Джур-Джур, самый полноводный и мощный водопад Крыма. В местном магазине покупаю завтрак: питьевой йогурт, персики. По асфальтированной дороге нужно пройти с десяток километров, затем еще парочку до самого водопада. В тороговом ряду замечаю забавную соломенную шляпу на манер китайских, но упорная продовщица не хочет продавать мне ее за двойную цену, она хочет семикратной выручки. Тогда обойдусь без шляпы.

 Смачивая повязку на голове водой, чтобы символически сопротивляться солнцу, я иду своей дорогой и жду приключений. Они меня находят. Дорога временами походила на горный серпантин: сама по себе узкая, временами с приличным уклоном, крутыми поворотами. Я иду по краю дороги и автомобили на этой стороне едут со спины. Кажется, так нельзя ходить вдоль дорог – выше вероятность, что машина тебя снесёт. Я подумал и решил что мне больше хочется идти именно по этой стороне. Солнце припекает, рюкзак давит, воображая себя солдатом, ступаю согласно такту, так и интереснее идти, и шаги не делаются короткими. Позади меня остаётся крутой поворот, впереди под гору спускается машина, сзади из-за поворота тоже выезжает машина. Я еще не успел ни о чем подумать, только провожаю взглядом встречную и слышу позади звук, похожий на столкновение двух мягких металлических контейнеров, внутри которых понабито разного хлама.

Оборачиваюсь – лобовое столкновение, кадрами замедленной съемки в воздухе летит и плавно опускается на асфальт лобое стекло. Тишина. В первой машине сидят пятеро кавказцев, одна из них девушка, все или почти все пьяные или почти пьяные; во второй украинская семья: папа за рулём, мама рядом, ребенок младшего школьного возраста сзади. Конечно же никто не пристёгнут, кроме, возможно водителя-папы. Удар был не сильный, но обе машины смялись в поцелуе. Кто-то из кавказцев выражает удивление сочным матерным словом. Все выползают из машины, все шокированы. Семья тоже выходит, все целы. У водителя кавказца небольшое рассечение в месте, где начинают расти волосы на лбу. Тихонько подхожу. Мама вскрикивает истерично: «У нас же ребенок!». Никто не ругается. Всё еще не осознали произошедшего.

 Начинают включаться головы, кто-то уходит к повороту останавливать следующие машины, предотвращая новую аварию, я достаю аптечку (пакет с бинтами, перекисью, йодом, пластырями) и пропитанным перекисью водорода бинтом отчищаю от крови лицо водителя-кавказца, выдаю ему бинт, чтобы приложил и держал. Водитель говорит своему приятелю: «Бля, я же говорил, что бухой не могу!». Разнимаем автомобили друг от друга, прекращая их затянувшийся поцелуй. Медленно проезжают мимо другие машины, таращатся своими водителями на нас. Я должен сделать признание, которого несколько смущаюсь даже в письменном изложении: дело в том, что я люблю происшествия. Когда случается что-то плохое, все люди оказываются за бортом жизни, паника, смятение, хаос. Я же в такие моменты обычно знаю что делать. Это происходит само собой: полнейшая концентрация, как перед ответственным прыжком через большую высоту. Наверняка бывали такие сюжеты, когда супергерой и его антипод-злодей оказываются в итоге одним и тем же человеком. Так и я стыжусь того, что люблю быть уместным и дееспособным, когда вокруг несчастье. Это чувство отлично от всех других. Это ощущение того, что ты на своём месте в данный момент. Сменяю окровавленную прокладку новой; кровь почти остановилась. Начинаются дебаты: что делать и как быть. Кавказцы берут на себя всю вину и просят не вызывать милицию. Я понимаю, что возможно стал основной причиной аварии, шагая по обочине, поэтому готовлюсь к тому, что и стану крайним в вопросе «кто виноват?». Но нет. Крайними вышли самые пьяные, в нашем случае единственно пьяные водитель и пассажиры белых Жигулей. Убедившись, что никому не нужно больше помогать (тут циничное: «как жаль!») и что никому не нужны мои показания и свидетельства, я оставляю на всякий случай номер своего мобильного и продолжаю путь-дорогу. Приключения начались неожиданно..

1-10

Мои кеды мне велики. Мои кеды становятся такими тонкими по ощущениям, когда продолжительно идешь по асфальту. Ноги каким-то образом отбиваются и стираются мало-по-малу от шагов. Слева от меня горы. Такие большие, величественные..

1-11

Асфальт кончается, иду по грунтовке, по пыльной дороге. Голова давно вскипела под солнцем, уже плохо себя чувствую. Приходится часто останавливаться, чтобы придти в себя.

Вот заветный вход. Платный! Лесничество выложило тропинку к водопаду вкопанными бревнами и берет за посещение места плату. Я не хочу платить. Не пускают. Покупаю детский, самый дешевый билет в качестве компромисса. Хорошо, что дышать еще везде можно бесплатно. Доползаю до воды, которая закончилась еще на полпути. Ледяная, вкусная. Стараюсь сдержанно пить и обливаться, но не хватает на это воли; досыта охладившись, придя в себя, начинаю искать сам Джур-Джур, потому что передо мной только тонкая струя, сползающая с несколько метрового уступа. Оказывается, это и есть Джур-Джур.. Я за это еще и заплатил..

 Водитель привозит на джипе очередную группу туристов, объясняет им куда идти и когда возвращаться, затем с самодовольством заявляет ожидающим своих групп товарищам: «Еще одних баранов привёз!». Друг мой, если ты когда-нибудь окажешься в новом для себя месте, например в городе, например в Москве, ты будешь не только ходить стадом со своими товарищами по улицам, но и не сдержишься от мычания. Я понимаю, что, скорее всего ты называешь их баранами не со зла и не из неприязни; просто ты устал терпеть себя, просто тебе осточертела твоя дурацкая бесполезная работа, поэтому недовольство ты вымещаешь на этих однообразных массах туристов. Но сам ты — предводитель этого стада. Вожак. Видимо, ты ещё и в панцире, как и особи твоего стада, со стороны твой жизненный срез виден, но только не для тебя самого. Возможно, дома тебя грызёт жена, требует денег, возможно, ты так и не смог полюбить и просто напиваешься после работы. Жизнь твою может изменить только то, чего ты больше всего боишься. Мне становится страшно работать с людьми в тех областях, где ты обязан быть добр и вежлив, где поле твоей работы зовётся «клиенты» или «гости». Поначалу это интересно, необычно, питает, даёт новые ощущения, создает завязи будущих мыслей, но наступает момент насыщения. И всё что дает тебе теперь работа – лишь деньги. Это верный знак того, что пора увольняться. Если человек получает за время своей работы только деньги и доволен этим, то так жаль.. Деньги ведь ничего не откроют, ничего не изменят, только вместо пива будет эль, вместо бодяженного коньяка — купажированные виски, вместо проституток — модели, вместо ваза «четверки» — тонированная Мазда. Может быть такая жизнь сведет с ума, может быть забросит за решетку, может подарит Валгаллу наркотического одурения. Сухим человеку из этой воды не выйти..

Освежённый ледяной водой, я пробираюсь к той части небольшого порога, куда не заходят группы. Раздеваюсь и зелезаю в едва растаявший лёд. Сводит.. всё сводит. Экскурсоводы развлекаются: чтобы исполнилось желание, нужно лечь спиной на камень, по которому быстрым потоком течет вода. Обжигающе холодное погружение, но люди ради исполнения желания пойдут на всё, что им скажут. Мой йогурт в пакетике мгновенно охладился, и я трапезничаю им и фруктами. Из-за жары и постоянного движения есть почти не хочется, хорошо идёт легкоусвояемая еда и, конечно, вода. В походе вода на вес золота. Она сама жизнь, особенно там, в горах, когда у тебя ограниченный запас жизни на несколько дней. Или даже на день. Как легко меняются ценности в жизни! Один новый штрих в пирамида ценностей мгновенно переворачивается. Хлеб теперь дороже украшений, а вода — антиквариата.

Рюкзак валяется рядом, штаны и кеды тоже, футболка отмачивается в воде, человек в нижнем белье сидит на большом камне, ест персики и внимательно рассматривает большую карту. Так я выглядел со стороны, придумывая куда направить свои ноги. На карте обозначены туристические тропинки и места стоянок, за неимением ничего другого я планировал свой день, опираясь на них. Я предполагал подняться на гору, из недр которой исходит водопад, пройти у неё по хребту и спуститься к подножию, чтобы заночевать в месте стоянки. Половины дня как раз должно было хватить. Уточняю у лесников место, откуда начинается тропинка и, стараясь найти нечто схожее между картой и реальностью, выдвигаюсь в путь.

Лесная дорога, тихо, спокойно, но думать не о чем. Я никогда не занимался йогой и дыхательными практиками, но уверен, что я медитировал в пути. Окружающий лес, высокие деревья, пение птиц, шум листвы и обилие прошлогодних листьев под стволами, всё это создавало особенное состояние внутри. Одновременно концентрации и расслабления. С одной стороны ты есть, с другой — ты уже часть леса. То была моя первая прогулка по лесу, тогда началась создаваться внутри какая-то обнаженная чувствительность ко всему вокруг. Мир стал мной, а я миром; какая-нибудь мелочь могла неподдельно тронуть, едва заметная деталь проникновенно отпечататься в сознании как нечто очень важное. Лесной тропинкой я то поворачивал, то поднимался, то спускался, то сбивался с показаний карты, то убеждался в правильности маршрута. Основная дорога одна, но от неё постоянно отходят тропинки или едва заметные лазейки; это заставляет думать о том, что, возможно, ты идешь уже не туда. Когда я ехал в поезде, то представлял как наверняка буду встречать по дороге много путников, когда буду вставать на ночлег, то непременно рядом будут палатки таких же путешественников, но на деле оказалось всё иначе. За все дни ходьбы по лесам, полям и лугам, а это больше недели, я встречал единицы людей. Зато это было настоящим событием. Когда за весь день настоящего одиночества ты видишь подобного себе, то готов схватить его и обнимать, обнимать! Какая то сильнейшая любовь просыпается к каждому встречному, он сразу твой друг и ты, скорее всего, ему тоже. Мои мысли захватывают внимание; следую дорожке, распутывая клубок тонких размышлений, описанных ниже.

Я постоянно задумываюсь о том, как сохранить любовь и дружбу на десятилетия; одно я знаю точно: если хочешь уничтожить отношения, лиши друга или возлюбленного свободы от себя. Будь постоянно рядом, пытайся навязать своё видение вещей, не признавай его точку зрения, старайся уподобить себе. Это самый верный путь к ссорам и расставанию. Еще верно действует нетерпимость и нежелание понимать, что другой человек действительно другой, отличный от тебя; да, все мы одинаковы, как одинаковы камни – кто-то поменьше, кто-то покрупнее, одни черные, другие красные, ломкие и несокрушимые, гладкие и шершавые — все они камни, но абсолютно одинаковые найти крайне сложно. Редкие встречи куда приятнее частых. Жизнь развивается, привыкая к любым событиям, происходящим вокруг, а человек, привыкая ко всему, приходит в крайний упадок: чувства притупляются, мысли вымирают, мир кажется известным и безынтересным. Только у черствого или бедствующего человека может возникнуть мысль: «Меня уже ничего не удивляет». Когда мы перестаем удивляться, мы погружаемся в глубокий сон, чтобы выйти из него нужно будет снова удивиться жизни. Природа, я уже повторяюсь, не может оставить равнодушным, хотя бы потому, что человек её творение, а сын всегда будет небезразличен к матери на уровне крови и плоти.

Частые свидания создают ощущение обычности, так привыкают хирурги к крови и развороченным телам, врачи к смерти своих пациентов, солдаты к хаосу войны. Они спасаются от сумасшествия тем, что закрывают створки своего дома от нестерпимо режущего глаза света нескольких светил, они вжимаются в крепости своих панцирей и пережидают пыл жизненных ураганов. Кто посмеет осудить человека за желание выжить и не сойти с ума? Я не могу позволить себе осуждать, а человек получше меня может, но не захочет. Я же позволю себе это делать, только если лично переживу худшее, что только может встретить в жизни человек, и после этого не забуду себя. Если удастся, уже будет не до того, чтобы осуждать кого-то в чём-то, я полностью уверен.

Как вынести невыносимое? Как вместить в себя то, что в сотни раз больше возможного вместить? Вижу только две крайности: впитывать в себя и пропустив, переварив, выдавать в виде результата любого рода, будь то деятельность, творчество или же изолировать свой внутренний мир от происходящего, отказаться верить и принимать окружающее и ждать пока утихнет буря. Говорят, чтобы можно было выдержать тяжелые события в жизни их нужно кому-то излить из себя, как яд, что отравляет, пока остается внутри, но в то же время не отравляясь, не увидишь ценного, ради чего и стоило принимать яды. Так может, именно в моменты нужды, откровения или исповеди и должен появляться рядом друг или супруг, заменяя собой тех, с кем происходит поверхностное общение?

Часто случайный человек может принять в себя самые давние яды, когда близкие не могут приблизиться и остаются где-то на поверхности. Как много судьбоносных событий происходит на основе случайных событий и случайных людей, появляющихся в жизни на одно мгновение, но так значительно влияющих на ход жизни. А потом эти «случайные» становятся близкими и тоже не могут быть теми, с кем состоялось первое знакомство. И глупо винить близких людей в том, что они не близки по-настоящему – так мы сами выстраиваем отношения, значит так нам всё-таки хочется. У «близких» людей свои роли в нашей жизни, не менее важные чем роли мимолётных роковых людей. Близкие люди с нами были и останутся, этому стоит дать высокую цену. Всем своя роль, всему своё место. Только что означают эти постоянные шаги, отчетливо различимые где-то близко? Я не один в лесу? Кто-то рядом? Здесь водятся кабаны.. Или еще того хуже люди, которые потеряли человечность. Всё затихло.

Угнетает и пугает такая беспричинная тишина, будто всё живое замерло при виде кого-то, кто идёт рядом со мной, не скрывая себя шарканьем по листве. Было действительно не по себе. Самый неприятный и глубокий страх — непонимание причин происходящего. Встаю я и дыхание встаёт вместе со мной. Слышны только глухие сердечные удары. Вместе со мной остановилось и Это. Начинаю шаги и Оно тоже. Постоянно бояться нет сил — теперь я просто иду. Вот и шорох листьев за спиной стих, и ветер зашумел листвой, и птицы чирикая, перелетают с ветвей на ветви. Только через день я перестану ужасаться неупокоенным душам, которым только и остается, что страшить одиноких путников шумными шагами по листве за их спиной. Я сам свой страх: им оказались тёмно-серые, чернявые птицы размером с три воробья; они искали себе пищу и целыми звеньями раскидывали опавшие листья, создавая иллюзию чьих-то шагов по листве; когда я останавливался, у них, видимо, срабатывал инстинкт и они тоже замирали, чтобы не быть замеченными, это комично: мы все столбенели от испуга.

Кстати, сейчас эти птицы массово наводнили Москву, еще несколько лет назад их в помине не было. Они наглые и прожорливые, настоящая беда для коренных жителей: ворон, голубей, воробьёв, вальяжно собирающих дары цивилизации. Теперь проворные террористы не опережают их только в бесстрашном приближении к рукам людей. Но это — дело пары поколений. Я поднялся вверх по дороге и оказался на небольшой лужайке. Найти себя на карте не получалось – я видел вдали побережье, откуда вышел утром, а по карте я должен был видеть противоположную сторону возвышенности..

907

Должно быть на одной из развилок дороги интуиция подвела или судьба вела меня к тому, что я должен был найти. На маленькой горной поляне установлена табличка, запрещающая топтать растения и делать всяческие глупости, сорить и оставлять какие-либо отпечатки своего пребывания на всем живом и неодушевлённом. Дальнейший путь представляет собой полу заросшую колею, по которой вьются бесконечные цепи крупных муравьёв. Учитывая особенное состояние, завладевшую мной медитацию, идти по муравьям казалось непростительной дикостью, вероломным варварством, поэтому поступь обрела аккуратные черты, стараясь беречь крошечные, но невинные жизни. Я думал о том, что очень странно считать себя человеку покорителем природы. Почему-то люди говорят, что преодолевают бурные реки, завоёвывают вершины гор, побеждают и подчиняют природу. Какие же это достижения? Побеждать того, кто и не думает соревноваться… Река просто течет своей жизнью и не изменит по своему желанию направления ни единой капли воды; гора выросла давным-давно из-за упрямства плит земли и тоже ни с кем не борется.

Может быть, среди планет есть свой идеал – гармоничная равнина без единой горы, без единого свидетельства агрессии, столкновения, борьбы, но это только предположение, в то время наша планета живёт ежесекундными сражениями всевозможных масштабов, от питания хищников, до землетрясений.. Подумайте, сколько на земле гор? Огромные территории.. Может, уже по количеству гор на Земле можно судить о природе существ населяющих эту планету? Я твёрдо решил, что я никого не собираюсь завоёвывать и покорять, а буду лишь стараться подружиться с горами и лесами, со всем, что окружает меня. Возможно, такое намерение чувствуется природой, совершенно точно, что изменяет восприятие мира вокруг и своего места в нём. Следуя муравьиной тропинке, я впервые увидел орлов. Весьма возможно, то были другие царственные птицы, но их очертания в воздухе были так же неразличимы для меня, как силуэты некогда летавших над местом подо мной «мессеров» и «фоккеров» для муравья на травинке; тем не менее, я назвал их для себя именно орлами, потому что я считал их тогда орлами. Они медленно парили над высоким изрезанным утёсом и пронзительно кричали. Их голос раскатывался эхом по горной тишине. Я сошёл с дороги, под ногами почувствовал мягчайший ковёр сочной полевой травы, похожей на большую и мясистую осоку. Ступни слегка утопали, божественно приятно.

908

Тропинка поднялась и начала снова спускаться в лес, как в туннель для поезда. Я долгой петлёй обогнул гору, выбирая нутром на ходу дорогу у развилок и вышел где-то с обратной её стороны. Или не её. Сделал сотню другую шагов и увидел куда попал. Тогда-то я и начал активно фотографировать.

Места такого рода называются «яйла» или плато – равнинная местность возвышенная над всем вокруг и отделенная отвесными обрывами склонов. Если не понятно, то представьте куб (ну или кусок торта), поставленный на плоскость (или на тарелку) – это и будет яйла (при мне произносили это слово как «йалa’»). Я оказался на обширной равнине, всюду поросшей зелёной травой. Скинув рюкзак, падаю спиной на траву и дышу. Просто дышу и наслаждаюсь тем, что нахожусь в таком необыкновенном месте, что мне дано чудо жизни.

Поднимаюсь, и не сдерживая чувств говорю тихо всхлух: «Я попал в Рай..». Это были запретные слова. В то же мгновение я замечаю стремительно накатывающую пелену облачности без конца и края на высоте своего «рая». Облака — необузданный густой туман, накатывает на плато. Это зрелище так меня поразило, что я опять сказал вслух «Нет, я попал в Ад..». Эти слова были не подражанием героям фильмов, произносящим забавные или язвительные фразочки, а высшей степенью растроганности и искренних ассоциаций с происходящим.

О погоде в горах лучше не сказать, чем подчеркнуть её непредсказуемость. Нельзя знать, что будет через четверть часа: солнце или «обезьяна». Последним называют то, что со мной случится совсем скоро. Полностью потерявшись, я начинаю идти прямо по одной из тропинок, время от времени оборачиваясь на наступающий туман. Скоро он меня настигает и становится промозгло, воздух моментально увлажняется до сырого и даже активное движение не согревает. К тому же, оттенок мокроты приобретает одежда. Достаю и одеваю упомянутый в самом начале мусорный пакет – мою самодельную замену плащу-дождевику. С ним и потеплее – ветер не гладит кости.

1-25

 

Одежды у меня с собой немного: пара смен нижнего белья, пара штанов, тройка маек и легкая толстовка. Утепляться мне нечем, ведь толстовка уже на мне. Временами сгусток облака обволакивает так плотно, что будь пропасть прямо передо мной, я в неё шагну, так и не заметив. Поэтому, первое правило во время «обезьяны» – остановись и пережди. Еще происходящее местные называют так: «облако село». Когда я добрался до края яйлы, ветер согнал небесный пар и солнце смогло согреть моё промерзшее тело. Вид — нереально красивый. Я оказался в мире «Короля льва» с выдающимися над пропастью утёсами, беспредельным видом на море, леса и, конечно, синеватые силуэты гор.

1-33

911

А сколько оттенков в толще леса подо мной! Не передать словами!

909

Я судорожно отщелкиваю затвором фотоаппарата кадры, пока склоняющееся к закату солнце так чарующе освещает воздух.

912

2-1

1-37

Придя в себя, прихожу к очередной необходимости сделать выбор пути. Слоняюсь туда-сюда в нерешительности и, наконец, попытавшись правильно сориентироваться на карте, направляюсь вглубь тела плато, кажется, воспарившего над всем окружающим миром.

 Перехожу одну застывшую зеленую с каменным вкраплением белесых пятен волну за другой, срезаю дорогу и делаю крюки, затем утверждаюсь в одной наезженной дороге и иду, надеясь дотянуть к закату до туристской стоянки, выбранной ещё днём на карте. Совсем странным было встретить по пути трех велосипедистов без оборудования и рюкзаков – наверное, рядом обжитое место!

Я иду по заповеднику, почти вся горная часть Крыма где я ходил – заповедная. А на дороге беспардонно валяется всякий мусор: то бутылка, то какой-то картон. Совестливо прицепляю всё встречаемое к рюкзаку. Уже смеркается. Дорога уходит вниз, значит, я спускаюсь, значит, уже совсем рядом теплится жизнь. Если за поворотом ничего нет – разбиваю палатку. Почти стемнело. Если и за следующим поворотом ничего нет – точно разбиваюсь на ночлег. Пусто.. Хотя нет, вижу небольшой шатёр! Белеет одиноким парусом на поляне, окруженной лесом с одной стороны, и спускающимся склоном с другой. Уже темно, я не различаю других деталей. Главное что я нашёл стоянку. Признаков жизни белый шатёр не подаёт, мне не удобно будить, наверное, уже спящих в нём людей, поэтому на умеренном расстоянии быстро ставлю палатку и закидываю внутрь вещи.

Шатёр находится немного выше меня на полянке, метрах в десяти – не слишком далеко чтобы быть отдельно от него, но и не слишком близко, чтобы быть навязчивым. В конце концов, я ничего не знаю об этике похода, может быть стоянка здесь платная или ещё что, что мне пока неизвестно, все решения принимаются исходя только из соображений уважения ко всем и всему и общих норм поведения, т.е. интуитивно, по нутру, по нраву. И такое поведение всегда выигрышно: ценно умение оставаться человеком в любых ситуациях и не меняться вместе с непостоянными течениями. Усиливается ветер, гоняет облачную пелену. Но я уже достаточно низко, чтобы избежать «обезьяны». Ну и насыщенный был день! 

Влезаю в спальник, символически перекусив чем-то. Ветер теребит внешний слой палатки, будто обвисшие паруса, эти звуки одновременно и тревожны и так приятны.. Будто я лёг глазами к небу прямо на палубе парусника, зная, что ночь будет жуткой: на алом закатном небе резкой чернотой выделяются грозовые тучи, ветер то внезапно налетает холодными порывами, то наступает полная тишина, скорее даже мертвая тишина, а на горизонте бьют пока ещё беззвучно молнии (или зарницы?); я наслаждаюсь прозрачным небом и последними мгновениями перед наступающим штормом. Резкими порывами ветра палатку наклоняет в стороны, создавая ощущение расходящейся бури за бортом моего синего судна.

Находившись за весь день, я закрываю глаза и отключаюсь.

Временами глаза открываются, тогда становятся ясно различимы удары крупной капели, но до меня им не добраться. И как это радует! Каждое пробуждение я сперва смотрю на яркость палатки, чтобы понять, сколько сейчас времени и какая погода, затем, если слишком темно, протягиваю вверх руку, нащупываю часы с примагниченным к ним фонариком, отлепляю последний и, давая свет, узнаю время. И каждый раз, зажигая светодиоды, понимая, что палатка загорается изнутри и стенки равномерно рассеивают свет, как матовое стекло старого уличного фонаря, я пытаюсь представить: как выглядит мой синий дом со стороны. Как иссиня-белый свет горящего костра? Как упавшая и не потухшая звезда? Или как маяк? А может, этот свет вообще никому не заметен? Мне этого не нужно знать, но каждый раз вопрос возвращается. «Неужели так интересно узнать, кем тебя видят сторонние глаза?! Просто иди, как шёл, как нравится идти.» — отвечаю я себе, стараясь убедить.

 

Вверх!Вверх!